Мелкотравчатая явь - Лука Птичкин

Та же история, что и с заклейкой окон. И таких историй немало. И вывод пришел как бы сам собой:

Мы говорим «жаль, что так выходит», но ничего не делаем для того, чтобы выходило по-другому.

В этой сермяжной истине заключен вопрос, который никогда не найдет ответа:

Почему? Почему мы всегда находим дурацкие отговорки, говорим, что нам лень, что есть другие дела… в конце концов отвечаем на этот вопрос «почему?» другим вопросом, риторичным: «Зачем?» И внутри нас разворачивается диалог, хотя и не всегда осознаваемый.

– Как «Зачем»? Чтобы не было так жаль!

– Да не так уж сильно и жаль…

– Но ведь можно же сделать лучше!

– Не факт, что будет лучше…

И этот диалог своей бесконечностью заводит нас в тупик.

Однако бывают случаи-исключения, если никакие «зачем?», «лень», «дела поважнее» не могут побороть «Почему?» «Почему бы и нет?», если нам этого действительно хочется.

Так и меня завел в тупик, и мышле-памать мигрировала в другое пространство и время. Куда – уже не помню, так как сразу после воспоминаний, всплыл тот же вывод. Так сказать афоризм моего дня…

Так и вся жизнь. А пока «жаль, что так вышло»…

Дым вылетел изо рта, и его безвозвратно засосало в щель окна. Ну и неважно. Думал о предстоящем дне, наполненным заранее чем-то и кем-то. Мысль о наполненности дня казалась глупейшей из всех, потому что день, как ни старайся – заполнен будет. Спишь ли ты – заполняешь день сном, работаешь ли – работой. Пустота, в конце концов – тоже есть заполнитель.

И мысль эта была тише, чем дешевые попсовые песни, что брякали на мобильниках девиц в конце семидесятиметрового коридора. Тише, чем шуршание щетины о воротник джемпера при повороте головы в их сторону. И даже тише, чем свист ветра в бесконечных щелях окон. Тише и бессмысленней.

Я, по своему обычаю, постирал носки, почистил зубы и лег спать в два часа ночи. Как всегда не заботясь о том, в каком состоянии буду завтра, то есть сегодня, проснувшись в семь тридцать.

Кругом царила беспроглядная тьма сонной пустоты, несмотря на сидевших у нашей комнаты пьяных девушек. Они курили, опершись другу на спину и слушали песни, тупее которых я даже ничего не мог представить… что-то вроде «я хочу быть только с тобою», сочиненное людьми, не умеющими выражать своих чувств. Быть может, мне показалось, что вокруг царила тьма, ведь я валился с ног от желания спать, поэтому тьма эта, вероятно, была в моих глазах.

Сегодня, или вчера одна из тех девиц сказала мне ни с того ни с сего, когда я курил у своей комнаты.

– Почему не заходишь ко мне?

– А должен был бы? – Я изобразил ухмылку.

– Ну, посидели бы, чайку попили.

Заходить к ней я и не собирался и поэтому не знал, что ей ответить.

– Может, как-нибудь зайду. – Ничего более подходящего для ухода от ответа на недвусмысленный вопрос я не нашел.

– Ждем, значит.

Мне не понравилась последняя ее реплика, но я ее проигнорировал и пошел по своим делам. Кто она мне, чтобы я к ней заходил и… чаек пил? Нет, я конечно понимаю, она слишком одинока для отсутствия секса, но ничего поделать я не мог. У меня было кого осчастливливать.

Так я поднял одеяло, прямое и шершавое как лист фанеры, лег под него и укрылся, под мысль, точно под песню, о том, что когда-то хотел купить планшет для рисования на компьютере. И это желание почему-то почудилось сродни желанию моего знакомого купить телевизор за тридцать девять тысяч девятьсот девяносто рублей.

Лег и понял, что девицы из коридора мигрировали, вероятно, к себе в комнату. И кроме тьмы все вокруг поплыло невесть куда. И мысли мои стали чуть громче, по сравнению с этой вселенской тишиной. Мерещилось, будто во всем мире кроме сопения носами соседей по комнате и скрипа железной кровати никаких звуков больше просто-напросто не существует.

Мое сознание закатилось куда-то под одеяло, а может даже под простыню, и я провалился в забытье.

* * * *

Я вхожу в помещение складов. Я здесь бываю часто, когда захожу за деталями. Кручу тонкую ручку под потолком. Включается лампа накаливания. Колеблется свет. И меня сопровождает мысль о том, что электростанция сама снабжается током сильно изменчивого напряжения, тогда как в городе оно постоянное.

Наша электростанция, как сапожник без сапог, говоря по-простому.

Появилось много сложной работы. Все дело в том, что ветра практически нет, а энергию откуда-то брать надо. Вот и приходится усиливать генератор дополнительными «хорошими» запчастями. Вдруг я замечаю звук главного, верхнего, винта.

Долгое шшшуррххх… шшшшууууррррррх… шшшурххххххххххххххх…

Вращение все медленней и медленней. Звук точно как огромной мокрой тряпкой протирают огромное металлическое ведро. Если бы винт был живым, я бы назвал этот «шурх» гортанным.

Я стою и, насвистывая Скрябина, подыскиваю детали. Насвистывать Скрябина нелегко. Почти невозможно. Но, по-моему, у меня получается. И я этому чрезмерно рад. Даже заулыбался. И, несмотря на улыбку, у меня выходит довольно неплохо. Я полагаю, многие, кто слышал мелодию солирующего инструмента, узнали бы ее из моих уст. Замолчав на секунду, я выбираю нужную коробку и отмечаю, что как раз в этом месте должна быть пауза.

Но винт не дает мне покоя. Ладно бы, что он крутился все медленнее, к этому мы все привыкли, так он крутится все громче и громче! И меня это беспокоит.

– Что с винтом? – Я спускаюсь на этаж ниже, догоняя Рчедлу.

– Ничего, а что? – Удивляется она.

– Винт что-то… как-то слишком громко шумит.

– Наверное, смазать маслом надо…

Она делает еще пару движений губами, но безумный звон в ушах не дает мне узнать их значения. Я куда-то лечу во тьме. Удар о стену. Руки следуют за головой. Звон стихает. Тишина. Откуда-то веет запах гари. Куда делась Рчедла? Ничего не вижу. Где я вообще? Пол подо мной переворачивается, как будто рука, в которой я сидел и которая меня скинула. Сердце ёкает в груди. Тяжелые бревна, пыль, побелка, труха и мое тело летит кубарем вниз. Я падаю и меня огревает тяжелая дубина по хребту. Голова будто взрывается, и я, издавая истошный вопль, умудряюсь посмотреть вверх. Только спустя с минуту я наконец понимаю, что вижу. Гнутые конструкции, огонь. Генератор, который весит двадцать тонн, висит на одной опорке прямо надо мной. Сквозь зияющие дыры в стенах просматривается обглоданный взрывом винт.

Я бессильно пытаюсь сбросить с себя упавшую балку, но она слишком тяжелая, мне не поднять ее одному. Мелькает юбка и руки, видимо, Рчедлы, хватаются за балку и тянут. Однако проку от этого нет…

Наверное, в реальном мире я сейчас пытаюсь проснуться.

Но я не дам себе проснуться, пока не выберусь отсюда.

…Справа от меня появляется черная птица. Она тянет тоже. Я к ним присоединяюсь. Балка поднимается и я, на удивление ловко, выскальзываю из под нее, как кот из под двери.

– Быстрее… – кричит Рчедла. Это я почти прочитываю по губам. Но вдруг я слышу новые звуки с новой силой. Уши отложило. Шум пожара. Жуткое хрипение генератора. Я осознаю, что это еще не конец.

Мы у окна. Повсюду летают какие-то бумаги и другой горящий мусор.

Птица куда-то делась. Чертовщина! Я, сам не ведая, что творю, беру деталь сейроиндуктора и разбиваю ей толстое индустриальное стекло. Куски разлетаются повсюду, я долблю, не замечая, что просто раздалбываю подоконник, а все стекло уже высыпалось. Смотрю вниз. Река, нижний винт. Справа узкая лестница.

– Лезь первая. – Говорю я.

– А другие? Где они? Может, они живы! – Кричит Рчедла.

– Лезь, я осмотрюсь.

– Их было еще трое!

– Я помню, лезь.

Сзади нас валится горящая балка. Я наблюдаю, как Рчедла вылезает в окно, распарывает себе обувь торчащим из подоконника куском стекла, и, не замечая, точно перепархивает на лестницу. На куске стекла остается пенная кровь.

Я прыгаю через огонь и понимаю, что на полу этого этажа не так уж много предметов. Горящие бумаги, палки, куски тряпок, стекла, распластанная от падения кирпичей мебель, полки, детали. Но людей среди этого безумия нет.

Генератор наверху скрипит. Я прыгаю на лестницу вслед за Рчедлой. Она уже стоит внизу, рядом с другими людьми. Я, что же, последний?

Ох, свежий воздух! Я, оказывается, дышал одним угарным газом.

Я опускаюсь на землю и, пошатываясь, дохожу до толпы спасшихся и зевак. Осколки и лохмотья лежат, горят, кажется, на всех улицах в округе.

Вместе мы наблюдаем, как разрывается генератор и длинные струи огня, куски металла, гнутые каркасы, летят по небу, оставляя тяжелый дымный след. Падают, крошатся, создавая много шума. Обглоданный винт вывалился и упал на мостовую, оставив глубокие рытвины в раскрошенном до земли камне.

Я почему-то обнимаю Рчедлу и вытираю свои глаза, пытаясь избавиться от рези.

Электростанция осталась лишь в трех этажах.